В парке «Сосновый бор» Сясьстроя прошёл праздничный концерт ко Дню Победы
В городском парке «Сосновый бор» Сясьстроя прошёл праздничный концерт, посвящённый Дню Победы. Творческие коллективы города пели, танцевали и читали стихи. А кафе «Встреча» организовало полевую кухню - горячую гречневую кашу и ароматный чай на дровяной печи могли отведать все желающие.
В Сясьстрое после утренних митингов и минуты молчания настало время для праздника. Парк «Сосновый бор» наполнился людьми. Сюда пришли семьями, с детьми, с георгиевскими лентами на груди. Чтобы услышать песни. Чтобы порадоваться. Чтобы сказать спасибо.
Кафе «Встреча» развернуло полевую кухню. Гречневая каша. Дымок от дровяной печи. Аромат, знакомый с детства. Чай - горячий, крепкий. Очередь выстроилась. Кашу брали и стар, и млад. Потому что «солдатская каша» - это тоже часть памяти.
А на сцене шла своя жизнь. Зрителей радовали лучшие коллективы города. Образцовый театральный коллектив «Персонаж» (руководитель Екатерина Прошкова) показал трогательные миниатюры. Ансамбль танца «Карусель» (руководитель – Почётный работник культуры Ленинградской области Лариса Анкудинова) кружил в народных плясках. Танцевальный коллектив «Мирида» добавил современной энергии.
Стихи читали участники коллектива юных журналистов «Открытая Дверь» (руководитель Любовь Пузина) и снова артисты «Персонажа». Строчки о войне, о победе, о памяти - в них было столько боли и гордости, что парк затихал.
Песни дарили вокальный коллектив «New voice» и его руководитель Алдина Вшивцева. Солировали Алексеева Алиса, Варвара Куликова, Пелагея Алексеева, Юлия Трофимова. И вокальный ансамбль «Колибри», руководитель Ольга Максимова..
Праздник удался.
SyasNews благодарит всех артистов и педагогов. За их труд, за их талант, за то, что не дают забывать. И низкий поклон ветеранам. С Днём Великой Победы, Сясьстрой.
Годы, опаленные войной
Война... Сколько жизней она унесла, сколько судеб покалечила, сколько глубоких, незаживающих ран оставила в сердцах людских. Вот как рассказывает о пережитом в годы Великой Отечественной войны Петр Ефимович Дмитриев.
"Родился я в мате 1928 года в деревне Глухая Горушка Дновского района в простой крестьянской семье. Отец был кузнецом, а мать - бригадиром в колхозе. В семье нас было пятеро детей.
В 1941 году мне исполнилось 13 лет, я только что окончил 6 классов. О том, как началась война, мы практически ничего не знали - радио в домах ни у кого не было, только в сельском Совете. По деревне поползли самые разноречивые слухи. Вскоре стали угонять скот, технику. А когда начались бомбежки, и приступили к эвакуации населения, то оказалось, что уходить и уезжать некуда. Через некоторое время по деревне пошли эсэсовские войска. Так мы оказались на оккупированной территории.
От линии фронта до захваченных немцами населенных пунктов к нашей деревне стали стекаться беженцы. Эти люди не имели при себе ни имущества, ни продовольствия, но они во всем помогали друг другу.
Деревня наша жила под гнетом постоянного страха. Когда приходили немцы, они хватали все подряд: кур, гусей, свиней... Наведывались и партизаны. Мы с братом тайком собирали в округе оружие для них и прятали в гумне. Однажды ночью брата арестовали. Он был отправлен в концлагерь, откуда не раз пытался сбежать. Когда же ему это удалось, он перешел линию фронта и воевал рядовым красноармейцем.
Немцы. ополчившись против партизан, проводили регулярно аресты, допросы, расстрелы и повешения людей. Из моих родственников за связь с партизанами расстреляли двоюродную сестру, а мужа моей тети повесили и уже мертвому облили голову бензином и подожгли. Он пришел ночью проведать семью и был схвачен. Немецкие каратели искали людей, связанных с партизанами, коммунистами, а также тех, кто мог бы сотрудничать с самими немцами. Убивали людей иногда и просто по подозрению.
Зимой 19941-1942 гг. немцы с самолетов сожгли деревню Липовец, находившуюся в трех километрах от нашей. На следующий день сделали налет и на Глухую Горушку, сбросив на нее 13 авиабомб размером до полуметра. Затем пулеметным огнем поджигали дома. Два немецких "кукурузника" вели беспрерывную стрельбу боевыми и зажигательными пулями.
Летом 1942 года опять начались наезды карателей. Стрельба, бомбежки по предполагаемым партизанским точкам усилились. Помню, как шесть тяжелых бомбардировщиком бомбили каруселью территорию у озера Белое.
В конце августа в наших краях появился крупный карательный отряд фашистов. Ворвавшись в деревню, они начали стрелять оставшуюся кое-где живность. Народ же выгнали на улицу и погнали в сторону станции Дно. Все дома и даже бани немцы поджигали факелами. Море огня, почти без дыма до самого небосклона провожало нас в неизвестность. Мы все остались без крова.
К вечеру того же дня мы нашли приют в д. Суки (нынче поселок Дачное). Наша семья остановилась у одной вдовы, которая жила с сыном. Юра был почти мой ровесник, но в отличии от меня, деревенского парня, был очень развит: шустрый, самостоятельный, сразу видно, что воспитывался он в городской семье. Я же ничего не знал, ничего еще в жизни не видел и очень быстро попал под его влияние. Мы решили с ним тайком от старших поехать на станцию Дно, чтобы там чем-нибудь поживиться, может быть, даже украсть, так как нам очень хотелось есть. Но в это время в городе началась облава, и не успели мы с ним толком сообразить что к чему, как нас уже схватили немцы. Так мы с Юрием оказались в плену по собственной глупости.
Бежать практически было невозможно, хотя мы сразу исследовали все здание, где сидел весь забранный во время облавы народ. На другой день нас колонной, предварительно рассортировав, погнали под охраной автоматчиков на Дедовичи, Чихачево, Лозовицы и дальше. Кормили кое-как: утром и вечером давали пустой кофе, в обед - баланду. В основном мы кормились с полей, где еще кое-что оставалось неубранным, - ели сырую свеклу, брюкву, картошку. Мои хромовые довоенные ботинки быстро расползлись по швам, на ногах появились сплошные мозоли, опухоли. Почти до 12 января 1943 года я ходил босиком. Сколько пришлось вынести моим ногам - одному богу известно. Даже никакого тряпья не было, чтобы их во что-то завернуть. И уцелели они только потому, что я их периодически отогревал. Окружающие сочувствовали мне, но ничем помочь не могли. И только тогда, когда стало совсем невмоготу - ноги были на грани обморожения, - один старик посоветовал мне украсть сапоги у немцев. Случай такой вскоре представился. Случилось мне везти сапоги, которые были в ремонтной мастерской. И раньше такое бывало, что мы перевозили обувь в мешках, но украсть не хватало духу. Немцы за кражу имущества вешали. На этот раз я решился: или теперь, или никогда. Еду. Телега двухколесная (навоз на таких возили до войны). Я всегда, как только подгоняли повозки под загрузку, старался быть последним, в надежде, что мне ничего не достанется - не хотел помогать немцам. И на этот раз я был последним. На телеге было 30 пар сапог. Отъехав от станции, я сразу же надел сапоги на ноги. Когда они немного согрелись, я твердо решил, что сам я их добровольно больше не сниму. Ехать надо было 18 километров. За это время я мысленно разработал план, как оставить у себя сапоги. Наблюдая за своим конвоиром, выбрал удобный момент и выбросил чеку из оси телеги. Колеса идут по колее и все. Стал дергать коня незаметно то в одну, то в другую сторону и, наконец, колесо упало, а за ним и телега.
Охранники сразу же открыли стрельбу, колонна остановилась. В мой адрес послышался мат, угрозы... Сапоги быстро перегрузили на другую повозку, а мне приказали распрячь лошадь и бросить телегу, что я с радостью и сделал. Сапоги намазал грязью, "подштукатурил". На следующий день у меня их отобрал один концлагерник и дал мне рваные кирзовые. Я от счастья был на седьмом небе. Думал, что если повесят за сапоги, то не меня, а его. Позднее немцы выдали нам колодки деревянные, на которые была набита брезентовая ткань. Мне эти колодки были велики, и я набивал туда всякой трухи.
В течение полугода мы с Юрой плакали почти каждый день. Его побьют, он плачет от обиды, и я с ним заодно. Меня побьют, особенно если свои, я плачу, и он со мной. Бежать нам с ним так и не удалось. Весной 1943 года нас с Юрой разлучили. Я не раз убеждался, что как кто-то с кем-то подружится, так их в скором времени отправляют в разные концы лагеря.
В 1944 году в Дедовическом районе наши военнопленные занимались перезахоронением убитых немцев, в их группу попал и я. Работа отвратительная. Трупы были в разных степенях разложения, вплоть до "холодца". Запах их преследовал нас днем и ночью.
Каких только работ мы не делали: и дороги чинили, и блиндажи строили, и воду из окопов вычерпывали ведрами. Вшивость, чирьи от холода не давали покоя.
По воскресеньям на работу нас не выгоняли. В одном из лагерей этот день был днем издевательства над пленными. Сам комендант, или лично начальник лагеря строил в две шеренги заключенных и, проходя пред строем, тыкал пальцем в того, кто ему не понравился в эту минуту. Обреченный должен был выйти по его команде: "Ты, выходи!" и встать в стойку на полусогнутые ноги в коленях и еще вытянуть вперед руки. Если кто падал, не удержавшись на трясущихся коленках, того одной левой рукой вскидывал с земли в рост и кулаком правой отправлял как торпеду вперед головой от себя на несколько метров. И шел дальше: "Ты, выходи!". Если кто-то с первого раза не падал, тогда - удар сапогом в лицо и снова вскидка левой, удар правой, еще одна "торпеда".
Любимым занятием коменданта лагеря было загонять пленного на самую вершину дерева. Он брал его на прицел автомата, резко звучала команда: "Прыгай!". Человек, как мешок, падал на землю, задевая сучья дерева. Кто не успевал спрыгнуть, тот был убит. Были в ходу ходьба "гусиным шагом", прыганье через палку и разные другие издевательства. Все делалось для того, чтобы как модно больше унизить русского человека, сломать его гордость, волю.
А как кормили нас?! И вспоминать об этом не хочется. Еду, во-первых, надо было заработать. И давали ее один раз в сутки: 700 граммов баланды и хлеб с опилками - и пищей-то это нельзя было назвать.
Голод, холод, издевательства сопровождали пленного везде, где бы он не находился. Лечения никакого, кроме стрижки волос от вшей. По ночам нас, спящих людей, засыпали дустом, как каких-нибудь насекомых. Просыпаясь, мы думали: "Кто же быстрее помрет - мы или вши?".
К концу войны мне было почти 18 лет, и я представлял из себя скелет. обтянутый одной кожей. На запястьях пальцы рук заходили один за другой. Полное безразличие к жизни, и к смерти тоже. Лишь в самый последний момент, когда тебе что-то угрожало, срабатывал инстинкт самосохранения. В лагерях я забыл про отца и мать. В голове осталась одна мечта: поесть досыта хлеба. Он мне чудился на каждом шагу, не только во сне. Поесть досыта хлебушка - и можно спокойно умереть.
В ночное время при звуках наших бомбардировщиков мы в бараках выставляли горящие телефонные провода. Люди на коленях молились богу, чтобы он вразумил летчиков пробомбить по лагерю. Тогда мы надеялись, охрана скроется в окопах, а нам удастся бежать.
Спали на голых досках. У меня и сейчас такое ощущение, что кожа на плечах приросла к костям, а от холода на земле, спанья на снегу, в воде кожа от бедра до колен стала и по сей день бесчувственной.
До самой капитуляции Германии я находился в концлагере на территории Латвии, между населенными пунктами Любава и Тукумс, внутри Кудляндского котла. Немцев там было огромное количество. Иногда нас гоняли в лес за дровами. Идешь и думаешь: "Вот сейчас убегу!". Но не тут-то было! Подходишь к лесу, а немец как из-под земли вылезает. Повернешь голову, а позади - такой же, только на вышке прогуливается. Зимой немцы регулярно проводили прочесывание лесов. Шли цепью, почти локоть к локтю, отлично вооруженные. Тут не только человеку, зайцу было не ускользнуть. На хутор сунешься, а там тебе тоже пистолет в нос. Латыши тоже всякие были.
Вспоминая сейчас всю мою жизнь в лагерях, прихожу к выводу, что вряд ли бы я, пацан, там выжил, если бы надо мной не взяли шефство люди постарше меня.
Капитуляция немецких войск приближалась. Мы уже знали о взятии Берлина. А в ночь с 8 на 9 мая нас погнали по пыльной дороге в сторону линии фронта. Наши истребители целыми днями летали на бреющем полете, восьмерками. После их разведки начинались бомбежки, страшные и для нас и для немецких гарнизонов и частей. Нас, пленных, загнали в лес, окружили охраной, поставили пулеметы на треногах и на каждые четыре охранника по овчарке. Мы все валились с ног от усталости. Помню, как только мы в очередной раз остановились, я упал под дерево и мгновенно уснул. Проснулся от разрыва бомб и упавшего в нескольких метрах от меня дерева. Всюду рвались бомбы. От осколков снарядов и бомб сыпались ветки с деревьев. В отсвете зарева я увидел нескольких военнопленных, которые о чем-то совещались, а потом вдруг поползли один за другим. Я за ними. Ориентиром мне были белые ступни последнего. Я повторял в точности все их движения - где бегом, где ползком, - и таким образом мы оказались в поле. Сколько километров мы прошли, трудно сказать. Потом нашли сарай, в котором прятались несколько часов. В полдень через щели дощатого сарая увидели наши У-2 с большими красными звездами. От радости мы заплакали. В поле нам удалось поймать лошадь под седлом. Мы отвели ее на хутор латышу, который взамен дал нам хлеба и кусок сала. Впервые за несколько лет мы просто так разделили это между собой и съели. В лагере был строгий метод дележки хлеба.
Немцев мы еще опасались и старались держаться подальше от шоссе. Когда же приближались к дороге, то видели, что в немецком стане творится суматоха. Основные колонны войск стояли квадратами в сотни метров. За ними орудия в ряды, в линейку. Скирды из винтовок и другого стрелкового орудия, скирды противогазов... Одни шли с белыми флагами в сторону фронта, другие - в противоположную. Одни уничтожали оружие, машины, мотоциклы, разбивали о телефонные столбы винтовки, а кто-то еще пытался стрелять куда-то, одни машины горели, другие были набиты полностью военным имуществом. В кюветах кругом валялась техника.
Потом пошли наши войска на машинах с пушками на прицепах. Молодые, здоровые, веселые солдаты. Солдаты - победители! Толпы беженцев стали собираться на шоссе. тысячи людей самых разных национальностей шли по дороге в сторону бывшей линии фронта. Нас всех заставили пройти санобработку, чистку. Полтора месяца проверяли наши документы, выясняли, как оказались в лагере. Меня и еще одного парня оставили в войсковой части дневальными. Дежурили мы в вечернее время, а днем не отходили от солдатской кухни, в двух шагах от которой и спали.
В августа 45-го нас отправили домой, выдав на дорогу сухой паек. Поезд был битком набит людьми, так что ехать пришлось на нижней ступеньке тамбура, ухватившись руками за стальной штырь. Дальше Пскова поезд не пошел. А мне так хотелось домой! По рельсам дошел до станции Дно. Там увидел одни развалины и руины. На рассвете пришел в свою деревню. Люди жили в окопах, банях. Мои родители жили в хлеве. Обо мне они всю войну ничего не знали. 48 часов я проспал беспробудно, и только потом рассказал им о своих мытарствах. Они, в свою очередь, рассказали о том, как жили все эти годы.
Началась послевоенная жизнь, тоже не легкая - ведь надо было поднимать страну из руин, - но свободная. Через год демобилизовался из армии брат Иван, а старший - Николай - с фронта не вернулся, он погиб в ноябре 1944 года. Вечная память ему и всем погибшим в этой страшной воне. И будь проклят фашизм!"
После войны Петр Ефимович Дмитриев работал на стройке, в Дновском подсобном хозяйстве, в вагоностроительном депо. С 1950 по 1953 год служил в Армии. 15 лет жил на Севера. А с 1978 года работал на Сясьском ЦБК слесарем-ремонтником в цехе СБИ. там его помнят не только как отличного слесаря, но и как рационализатора, на счету которого немало ценных рацпредложений. Петр Ефимович входит в состава рационализаторской бригады, которой руководил его однофамилец - лауреат Госпремии России Евгений Васильевич Дмитриев. В настоящее время Петр Ефимович Дмитриев - пенсионер.
И. Харитонова.
На снимке: П.Е. Дмитриеву (слева) Почетную грамоту комбината вручает главный инженер А.С. Бурковский.
Фото А. Федорова.
"Сясьский рабочий" №19(2305), пятница, 8 мая 1992 год.
